Документальная хроника
Сочинения
Фотоальбом
Дискография
Шостакович сегодня
Об авторах
Информационные ресурсы




1925

Окончание Ленинградской консерватории по классу композиции. Дипломная работа – Первая симфония (ор.10).

Работа в кино в качестве музыкального иллюстратора.


«После смерти моего отца (1922) мне пришлось очень нуждаться. Приходилось много «халтурить» и служить в кино. Все это подорвало здоровье и расшатало нервную систему... Очень утомляет механическое изображение на рояле «страстей человеческих». В связи со служением в кино у меня пропала масса времени, здоровья и энергии».
(Из «Жизнеописания», написанного 16 июня 1926 г.).

29 ноября 1925 г., Ленинград. 
«Исполнение моей симфонии будет лебединой песнью меня – композитора. Потом я стану музыкальной машиной, умеющей изображать в любую минуту «радость свидания двух любящих сердец»... А может быть, симфония меня встряхнет и я опять погружусь в "волшебный мир творчества"?»
(Из письма Б. Яворскому).


«К окончанию консерватории по классу композиции в 1925 году я представил в качестве дипломной работы Первую симфонию. Не могу сейчас вспомнить почему, но в какой-то короткий период после окончания консерватории я был внезапно охвачен сомнением в своем композиторском призвании. Я решительно не мог сочинять и в припадке «разочарования» уничтожил почти все свои рукописи. Сейчас я очень жалею об этом, так как среди сожженных рукописей была, в частности, опера «Цыгане» на стихи Пушкина.
После окончания консерватории предо мной встала проблема: кем быть – пианистом или композитором? Побороло второе. По правде сказать, мне следовало бы быть и тем и другим. Но сейчас уже поздно себя осуждать за столь категорическое решение».
(Литературная газета, 1956, 9 октября).

1 мая 1925 г. 
С. В. Шостакович:
«Последнее время он как-то мечется в своих творческих исканиях, переживает большие душевные трагедии...
Относительно его переезда в Москву. В этом вопросе для меня на первый план выступает здоровье Мити и ответственность за эту бесконечную дорогую для меня жизнь. У него очень серьезное заболевание туберкулеза бронхиальных и шейных лимфатических желез, требующее неукоснительного санаторного режима и постоянного ухода. Несмотря на нашу бедность и постоянные нехватки, наш Митюша очень избалован необходимым комфортом, за ним ухаживаем все мы, его нужно вовремя кормить, все ему подать и сделать. Отсутствие режима губительно для него. <...>
Что касается службы, то опять-таки, я не считаю Митюшу таким выносливым, чтобы он мог с 18 лет тянуть эту лямку. Сейчас он должен заниматься здоровьем, отделаться от туберкулеза и служить по мере сил своему любимому искусству. Но я совсем далека от мысли не давать ему никакой свободы, и моя лучшая мечта устраивать ему периодические свидания с Вами и этим давать возможность поучиться у Вас и пообщаться с Московскими друзьями. Я приложу все усилия, чтобы отправить его в Москву после его экзамена по форме. Затем нужно что-нибудь придумать, чтобы дать ему возможность отдохнуть летом. А осенью  видно будет, каковы будут наши финансы, намерения и настроения. И осенью я отпущу его условно в Москву до первого золотника, который он потеряет в весе. Мне очень грустно, что с каждым шагом Митюша уходит от меня все дальше и дальше, и моя роль в его жизни становится самой незначительной, и я боюсь даже, что временами он тяготится мной, но с этим я мирюсь, и даже легко мирюсь, т. к. верю в его ум, в его дарование. Но что касается его здоровья, тут я должна быть на страже, чтобы не дать ему погибнуть. Согласитесь со мной, что в этом вопросе некому подумать, кроме никому ненужной матери. И мне волей-неволей приходится вести борьбу со всеми Митиными друзьями, для которых, вполне понятно, вопрос о его здоровье и жизни не играет никакой роли. Видя все же, как ему хочется уехать из дому, я отпущу его в Москву, но не раньше осени. <...>
Вся беда, конечно, это в нашей бедности и полном отсутствии финансов и полном неумении завоевывать в жизни положение. Но в этом мы, по-видимому, неизлечимы».
(Из письма С. В.  Шостакович, матери композитора, Б. Яворскому).

5 апреля 1925 г., Ленинград. 
«...в здешних кругах многие знают, что я хочу переехать в Москву учиться у Вас. Как они это узнали – уму непостижимо. Сейчас я ехал в трамвае с Васильевского острова. Переезжал Неву и проезжал Исаакиевский собор, который ночью производит потрясающее впечатленье – и подумал, что в Москве этого нету. Есть паршивенькая Москва-река и бездарный храм Христа-Спасителя. Ах, все-таки я безумно люблю Петербург как город. Москва с ее кривыми и душными улицами на меня не хорошо действует. Но все-таки главная достопримечательность города – это не Невский проспект и не Тверской бульвар, а обитатели города. Из-за обитателей я еду в Москву».
(Из письма Б. Яворскому).

17 июня 1925 г., Ленинград. 
«Я сейчас с утра до ночи пишу партитуру моей симфонии. И так увлекся этим делом, что пишу целый день, а к вечеру так устаю, что не могу ни писать, ни читать, а скорее раздеваюсь и ложусь спать. Сейчас у меня сохнут страницы...»
(Из письма Б. Яворскому).

2 июля 1925 г.   
«У меня настроенье сейчас очень скверное после смерти моего друга. Что бы я ни делал, что бы не думал, а в голове мысль: Володи нету и никогда больше не будет. От этой мысли я ни на минуту не могу отделаться. И отделаюсь не скоро. Слишком это был мне дорогой человек. У него была прекрасная душа и за эту душу я любил его бесконечно».
(Из письма Б. Яворскому).

18 октября 1925 г. 
«Сейчас у меня из-за кинослуженья плохое настроение. Все-таки сейчас легче служить, чем в прошлом году. Меньше приходиться импровизировать. Больше играешь с оркестром. Гонорар довольно хороший – 134 руб. в месяц. Сейчас там драма «Великое, вечное». Идет она, не переставая, 5 недель. Каждый день битковые сборы. А музыка играется все время одна и та же. Надоела она мне ужасно. Неужели же она  пойдет шестую неделю. Мне эта музыка даже во сне стала сниться. Это ужасно неприятно. Сочинять я ничего не могу. Начал я тут как-то сочинять третью часть, да мне не понравилось и я бросил. Хотя и не мое дело судить, что у меня хорошо и что плохо, но не могу сочинять то, что мне не нравиться.<...> Мне ужасно хочется уехать года на 3 куда-нибудь в деревню, заняться там крестьянством и музыкой. Поставить бы мне в избушку хорошего Бехштейна и сочинять и играть. Хорошо было бы не думать ни о хлебе насущном, ни о чем, а только заниматься любимым делом. Я завидую тем людям, которые во всем находят радость и всем увлекаются. Будь бы я таким, я бы давным-давно увлекся киномузыкой и горя бы мне было мало.<...> Я хочу играть, сочинять, а отнюдь не подбирать музыку к потрясающим драмам. А приходится из-за хлеба насущного».
(Из письма Б. Яворскому).


«Мне кажется, что я скоро отойду от музыки. Мне кажется, что там, где мне хочется найти дружбу, я нахожу или холодное равнодушие, или неприкрытую неприязнь. Бог с ними со всеми. Боюсь я всех решительно за важность, за недоступность и за неподпускание. Теперь напишу обо мне. Настроение у меня очень плохое. Этим и объясняется мое долгое молчанье после получения Вашего письма. Я боялся ныть. Много гнусной работы с корректурой партий. Боюсь, что этим делом я занимаюсь зря. Не услышать мне симфонии. Немного покашливаю. Дома обстановка унылая; все кроме меня отчего- то ссорятся друг с другом. Я ничего не могу сделать для того, чтобы чем-нибудь осветить их жизнь. Моя мама и сестры такие хорошие люди, но у них очень мало радостей. Забота о завтрашнем дне и больше ничего в сущности. Но я ничего не могу сделать для их радости. Я знаю, что моя радость – ихняя, но у меня нету радостей. Скорее все горе и сомненье. Но я никогда не позволю себе огорчать их своими печалями. И так у них их много. Поэтому дома я весел, бодр, утешаю, если возможно смешу и ощущаю каждый мой нерв. Я их держу в беспрерывном напряженьи, но пару раз не выдержал. Позавчера, идя в консерватории по гостинному коридору, заплакал. Выплакал все слезы и не стало легче. А вчера после резкого замечания по моему адресу дирижера кинооркестра за неудачную иллюстрацию я опять заплакал. Дирижер, милейший человек, подумал, что я обиделся на него и принялся меня очень тепло утешать. А ночью я вижу такие сны, после которых просыпаюсь и не могу больше заснуть».
(Из письма Б. Яворскому).

3 ноября 1925 г. 
«...расскажу Вам, что произошло вчера вечером. Есть в Ленинграде центральный дом искусств. В этом доме есть музыкальная секция. Вчера музыкальная секция устроила свой первый концерт посвященный композиторам Сен-Сансу, Савельеву, Шостаковичу и Шиллингеру. Вчера в 9 часов я пошел на этот концерт. И вижу: идет Малько. Я думаю: хорошо было бы сказать ему сейчас о существовании моей симфонии. Потом мне стало страшно и я решил отложить этот разговор на неопределенное время. Так мы с Малько разошлись не заметив, я дипломатично, а он просто не заметил, друг друга. Потом я мысленно сказал себе: «Дурак»,– и окликнул его. Подошел к нему и сказал: «У меня есть симфония. Я бы хотел Вам показать ее». Он: «Пожалуйста. Но почему до этих пор Вы не просили меня об этом, а написал мне об этом Яворский?» Я: «Я не знаю, что Вам писал Яворский, а сам я прошу Вас об этом». Он: «Принесите симфонию завтра на урок». Сегодня я принес партитуру и по окончаньи урока сыграл ему. Ему понравилось, и он сказал, что ее нужно исполнить и начать расписывать партии. Итак, дело двинуто. Теперь я хочу поблагодарить Вас за то, что Вы написали ему о моей симфонии. Из-за этого все обошлось гораздо легче и проще. Для меня в жизни самое трудное –это просить для самого себя. Единственный раз я это сделал. Захотелось мне показать симфонию Б. В. Асафьеву. Я ему сказал об этом. Он сказал: «Позвоните как-нибудь на днях». Я ему звонил раз 5 и каждый раз он бывал «безумно занят». Так я и не показал ему симфонии. Если бы Вы написали тогда еще о существовании моей симфонии, то он конечно бы был посвободнее. Я всегда боюсь занятых людей. А Малько конечно принадлежит к числу таковых. Но раз, помимо Шостаковича, просит «сам Яворский», то конечно находится и время и желание исполнить. Все эти мысли я излагаю Вам по секрету. А сейчас я страшно радуюсь тому, что с легким сердцем могу расписывать партии, зная, что это будет не зряшное дело. Послезавтра скажу Штейнбергу о том, что Малько согласен исполнить симфонию. Он мне рекомендовал переписчика, который берет 25 коп. с листа. Узнаю его адрес, куплю бумаги и партии начнут расписываться. Ура!»
(Из письма Б. Яворскому).

16 ноября 1925 г., Ленинград. 
«...у меня сейчас сильный бронхит, и я никуда, кроме кинематографа, не выхожу. Сейчас я занялся пианизмом. Решил выучить чудовищно трудного Дон-Жуана. Надо двинуть вперед свою технику. Леонид Владимирович хочет, что бы я дал концерт по такой программе: «Карнавал» Шумана, 12 этюдов Шопена (ор. 10 или ор. 25 – на выбор) и «Дон-Жуан» Листа. Программа труднейшая. Почему-то менее всего меня привлекают в ней этюды Шопена. <...> Нету в этих этюдах, для меня, прелести новизны. Меня больше всего увлекает учить то, что я совсем не знаю, или знаю не так, как свои 5 пальцев. Огорчает меня то обстоятельство, что я сейчас совсем не могу сочинять. Утешаю себя надеждой, что эта творческая импотенция когда-нибудь пройдет. Карточку свою я Вам постараюсь прислать, как только у меня таковая будет».
(Из письма Б. Яворскому).

29 ноября 1925 г., Ленинград. 
«Сейчас у меня очень печальное настроение из-за творческого бессилья. Утешать себя мне нечем, если я с лета ничего не сочинил, то стало быть что-то такое случилось, из-за чего я разучился или на время или навсегда сочинять. Хватался я в это время за многое и не смотря на то, что не мое дело судить, хорошо или плохо я сочиняю (М. О. Штейнберг) плакал с досады и со злости на судьбу. Я чувствую, что кинематограф и ежедневная там «импровизация», губят меня. Какой ужас! Я уверен, что многие мои музыкальные друзья отвернутся от меня узнав, что я перестал быть сочинителем, или если не перестал, то стал из рук вон плохим...
Если я люблю кого-нибудь, а тот относится ко мне скверно, то я сам перестаю его любить. А кинематограф меня губит, это факт, только не надо соболезнований: «Ах ты бедненький, надежды подавал, а киношка возьми, да и сгуби тебя». Если у меня есть какое-либо горе, то все же предпочитаю утешенья, а не соболезнованья. Так. Я надеюсь, что Малько мою симфонию исполнит. Теперь он только с этим делом безбожно тянет, во вторник буду с ним говорить категорически. Исполненье моей симфонии будет лебединой песнью меня – композитора. Потом я стану музыкальной машиной, умеющей изображать в любую минуту «радость свиданья 2-х любящих сердец, горе потери любимого человека и прочую гадость». А может быть симфония меня встряхнет и я опять погружусь в "волшебный мир творчества"?»
(Из письма Б. Яворскому).

8 декабря 1925 г., Ленинград. 
«Из всех дирижеров какие сейчас находятся в пределах СССР и которых я знаю, по моему самый лучший Малько. Итак, исполняется мое заветное желание. Симфония прозвучит. Сегодня я отдал партитуру переписчику. Максимум через месяц партии будут готовы. Потом месяц на разучивание партитур дирижером, а потом и звучанье.
<...> На мое прерванное кинослуженье я возлагаю большие надежды. Вдруг придет какая-нибудь мыслишка в голову и что- нибудь удается сочинить. Вообще вчерашний вечер и сегодняшнее утро были у меня такими радостными, что я целый день задыхался от радости. Как радость, так и огорченье, на меня всегда сильно действуют, и я ничего не могу в такие минуты делать, а как раз сегодня утром я пережил удушенье радостью. Замечательное чувство, к вечеру оно рассеялось, потому что пришлось ходить, бегать, в результате я просто устал...»
(Из письма Б. Яворскому)

 










1906-1915
1916-1918
1919
1920-1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
РУС
ENG