Документальная хроника
Сочинения
Фотоальбом
Дискография
Шостакович сегодня
Об авторах
Информационные ресурсы




1926

12 мая – первое исполнение Первой симфонии (ор.10). Триумф.

Первая публикация произведений Шостаковича «Три фантастических танца» (ор.5).

2 декабря – первое исполнение Первой сонаты для фортепиано (ор.12). Партия ф/п – автор.


«В ночь с 31 декабря на 1 января я видел некий сон... Иду я в пустыне, и вдруг навстречу попадается мне «старец» в белой одежде, который говорит мне: этот год будет для тебя счастливым... Я проснулся с ощущением огромной радости».
(от 1 января 1926 г.)


«Симфония вчера прошла очень удачно. Исполненье было превосходное. Успех огромный. Я выходил кланяться 5 раз. Все великолепно звучало».
(13 мая 1926 г., Ленинград)


«Затем еще один больной и жуткий вопрос: влияние многих его товарищей, убивших в нем доверие ко мне и моему авторитету... Вы не поверите, как трудно без отца руководить взрослым юношей...»
(Из письма С. В. Шостакович Яворскому от 26 декабря 1926 г.)

1 января 1926 г., Ленинград. 
«В ночь с 31-го декабря на 1-е января я видел некий сон, который, несмотря на мое полное безверие в сны, все-таки взволновал меня немного. Сон этот был довольно печален, но все же я напишу Вам его содержание. Иду я в пустыне, и вдруг навстречу мне попадается «старец» в белой одежде, который говорит мне: этот год будет для тебя счастливым. После этого я проснулся с ощущением огромной радости. Радость была так велика, что я не мог заснуть до самого утра, и провалялся в постели, несмотря на то, что я лег вчера спать в 3 часа ночи. Ах, как это было хорошо.
Сейчас я вспомнил рассказ Чехова «Черный монах» и вспомнил, что у Коврина было состояние такой великой радости, что он не знал, куда от нее деваться. Ах, как это было хорошо, на новый год у меня большие надежды. Во-первых, кончить 2-ю симфонию, которую начал дня 2 тому назад. И я знаю, что эта симфония будет написана и закончена. Это не есть мои бесплодные попытки сочинять, которые у меня бывали за последнее время. Тогда я думал, что, может быть, напишу пару тактов, и тогда почувствую «нечто», отчего я знаю, что  симфония моя будет удачна и сколько в ней будет частей, и какие это будут части. Это как раз случилось несколько дней назад. Уже вся симфония звучит у меня в голове. Я ее всю слышу. Значит, симфония уже есть. Дело только в сроке. <...> Легли спать в 2 часа, а я засиделся до 3-х, предаваясь восхитительному состоянию слушания своих мыслей. ... пока что все обстоит хорошо. Я доволен и счастлив. Муки творчества не дают покою, но я рад был бы мучиться такими муками всю жизнь, не переставая. А погода у нас стоит совсем весенняя. Коты думают, что март месяц, и бегут на крышу, откуда возвращаются с несколько сконфуженным видом. Все неожиданно радостно».
(Из письма Б. Яворскому).

8 января 1926 г. 
С. В. Шостакович:
«Горячо благодарю Вас, Болеслав Леопольдович, за участие к Мите. Дирежер Бр. Вальтер слушал Митину симфонию и хочет ее играть в Берлине непременно, по- видимому, Митюша очень доволен. Я за него горячо радуюсь, но беспокоюсь за его нервы и здоровье, т. к. он замотался последнее время со всяческими делами. Программу выучил всю и я уверена, что в этом отношении все будет благополучно.
Искренно Вам преданная С. Шостакович.
...Мы все ужасно огорчены, что Вы сами не едете в Варшаву, тогда мы были бы спокойны за нашего ребенка».
(Из письма С. В.  Шостакович, матери композитора, Б. Яворскому).

19 февраля 1926 г. 
С. В. Шостакович:
«Ужасно тяжело мне осознавать, что я не могу зарабатывать столько, чтобы Митя мог не служить, а заниматься своим любимым делом. И всегда так страшно за его здоровье. У нас до сих пор нет рояля, и я теряю надежду, что нам его поставят...»
(Из письма С. В.Шостакович, матери композитора, Б. Яворскому).

12 марта 1926 г., Ленинград. 
«После хорошо проведенного время в Москве возвращенье мое в «Пикадилли» было очень печальным для меня фактом. Хотите ругайте меня, хотите нет, но через несколько дней после приезда я подал заявление об уходе. И сейчас я свободен как птица. В теченье этого времени я пережил 3 очень сильных впечатленья. 1) Ценой больших усилий мне удалось раздобыть 4 скрипки, 2 альта и 2 виолончели. Удалось попробовать октет. Звучат обе пьесы, и прелюдия, и скерцо, исключительно хорошо. Несколько дней я ходил как сумасшедший от восторга. Теперь немного остыл. Второе впечатленье было резко отрицательное от «Домашней симфонии» Штрауса. Какая это дрянь! Прямо сказать невозможно. Штраус рассказывает, как он пьет пиво, снимает, ложась спать, кальсоны, ласкает свою толстую жену, храпит, утром одевается, сечет детей и т. д. Я еле дослушал до конца. Обратил вниманье на то, что вся публика слушала эту симфонию с большим вниманьем и удовольствием. Должно быть, каждый думал: «Это про меня написано. И я тоже ложась спать снимаю штаны и накрываюсь одеялом. И я тоже ем колбасу и курю сигары (или махорку)». Успех был огромный. Дирижер Фриц Штидри раз 10 вышел раскланиваться. И все это так по-немецки жирно, идиллично. Наверное, Штидри послал Штраусу такую телеграмму: «Симфония имела большой успех носки сменяю каждые 2 дня привет супруге Фриц». Удивительно противное произведенье. 3-е впечатленье, не менее сильное, чем эти 2, я пережил вчера в цирке. Один дрессировщик находился в клетке с 12-ю (!) огромными бенгальскими тиграми. Тигры яростно рычали, бросались на дрессировщика, а он строил из них пирамиды, заставлял прыгать через горящие кольца, катать шары. И все это при несмолкаемом грозном реве тигров. Я дрожал, стонал, кусал пальцы, обливался холодным потом, мгновенно высыхал, хотел уходить, и т. д. Ой, как страшно. 12 огромных тигров! Что им стоило растерзать в клочки одного дрессировщика. А как он их хлестал бичом. Как тигры выли. У меня до сих пор мороз по коже ходит при воспоминании. Сегодня ночью я все время видел во сне тигров. <...> Хорошо бы, если бы тигры подольше погостили бы в Ленинграде. Я схожу их еще разика 2–3 посмотреть. Если эти тигры будут гастролировать в Москве, обязательно сходите их посмотреть».
(Из письма Б. Яворскому).

24 марта 1926 г., Ленинград. 
«Прежде всего я не согласен с Вами, что во время представленья тигров под каждой пальмой сидело по вооруженному человеку. Не согласен потому, что в клетке никого, кроме тигров и дрессировщика, не было. Вы по этому поводу иронизируете, потому что сами этого не видали. Посмотрели бы, иначе заговорили. Это первое. А во-вторых, сообщаю Вам некоторую радость (для меня, конечно). Исполненье моей симфонии назначено 12-го мая. Программа концерта такова: 1) «Поступь Востока» Шиллингера, 2) Симфония Шостаковича. 3) Антракт и 4) «Двенадцать» Ю. Вейсберг. Дирижирует Малько. Если ничего не случится, то 12-го мая все это и будет. Может быть, конечно, и перенесут, но надеюсь, что не на будущий сезон, а на неделю, на две... Я сейчас наслаждаюсь свободой. Мне ужасно приятно, что я не служу больше в кино. И знаете – никогда больше не буду служить. И больше никогда не буду. Меня служенье в кино убивало, если не совсем убило. Я еще не знаю – труп я, или не труп, но пока я этого в точности не выяснил, до тех пор не пойду в кино. А когда я выясню, что я труп, то тогда буду искать себе место в кино, найду, буду каждый вечер импровизировать, буду получать 124 рубля и буду жить спокойно, не думая о завтрашнем дне. Летом буду брать месячный отпуск и буду уезжать на юг. И буду дышать испорченным воздухом мещанского благополучия. А пока не буду этого делать. Подожду. Может быть, что- нибудь удастся и сочинить. А это обстоятельство всегда бывает приятным. Может быть, меня обрадует исполненье моей симфонии. Надежд много».
(Из письма Б. Яворскому).

13 мая 1926 г., Ленинград. 
«Симфония вчера прошла очень удачно. Исполненье было превосходное. Успех огромный. Я выходил кланяться 5 раз. Все великолепно звучало. Немножко фальшивил 1-й скрипач, играя solo. Но характер был верный. Виолончелист, наоборот, не фальшивил, но взял, как говорится, не тот тон. За исключеньем этого, все было в высшей степени хорошо. Я так рад, что невозможно выразить. Я сам получил от исполненья огромное удовольствие, а это уже очень много говорит. Я страшно требовательный и капризный автор. Если что-нибудь не так, то это равносильно уколам булавки, до того это мне бывает неприятно. Но вчера было удивительно хорошо. Подъем, хорошее исполненье, успех, страшное волненье накануне совсем меня истомили и вскружили голову. «Вскружили голову» не понимайте в плохом смысле. Голова у меня кружится, но кружится хорошо. Я страшно счастлив».
(Из письма Б. Яворскому).

май 1926 г. 
С. В. Шостакович:
«Попытаюсь описать вам наши волнения в связи о исполнением Митиной симфонии. Всю зиму мы жили ожиданием этого события. Митя считал дни и часы. Наступил день концерта. Митя не спал всю ночь. В половине девятого мы приехали в филармонию. К девяти часам зал был полон. Что я почувствовала, увидев дирижера Николая Малько, готового поднять свою палочку, невозможно передать. Могу только сказать, что иногда бывает трудно пережить даже великое счастье... Все прошло блестяще – великолепный оркестр, превосходное исполнение... Но самый большой успех выпал на Митину долю. По окончании симфонии Митю вызывали еще и еще. Когда наш юный композитор, казавшийся совсем мальчиком, появился на эстраде, бурные восторги публики перешли в овацию...»
(Из письма С. В. Шостакович, матери композитора, Б. Яворскому).

Николай Малько: 
«У меня ощущение, что я открыл новую страницу в истории симфонической музыки, нового большого композитора».
(Запись в ночь после премьеры Симфонии. Цит. по: Композиторы – лауреаты Ленинской премии. – М., Знание, 1971, с.33).

Лео Арнштам:  
«Ошиблись те, кто принял его Первую симфонию за юношески беззаботную, жизнерадостную. Они ошиблись так же, как и те, кто в Моцарте видели беззаботного человека. Ничего беззаботного в этой симфонии нет. Она исполнена такого человеческого драматизма, что это даже странно представить, что 19-летний мальчик прожил такую жизнь...
Ее играли всюду. Не было такой страны, в которой симфония не прозвучала бы вскоре после того, как она появилась, – эта последняя работа консерваторского ученика. И первая симфония из тех пятнадцати, которые составили действительно великую эпоху русской и мировой музыки».
(Из интервью, взятого О. Дворниченко).


«Если мне мало-мальски удастся себя обеспечить, то я буду работать, не покладая рук, в области музыки, которой я отдам всю свою жизнь».
(Из «Жизнеописания», написанного 16 июня 1926 г.).

17 июня 1926 г., Ленинград. 
«Я собираюсь на юг. Или в Крым или на Кавказ. Сейчас нету еще денег, и, кроме того, добрые знакомые всегда считают своим долгом вставлять палки в колеса и сеять всякие сомнения в мамину душу...
Мне обещают из Музгиза выдавать аванс в размере 180 руб. Жду его с нетерпением. Тогда на два месяца можно будет куда-нибудь съездить и может быть отдохнуть. Сейчас я должен бежать в консерваторию. Опять не кончились мои хождения по учреждениям. Должен там быть, обязательно, во что бы то ни стало. Дело денежное. Консерватория намерена обеспечить летний отдых трем студентам, в том числе и мне. Для этой цели они выкладывают кучу денег каждому – 80(восемьдесят!) рублей. Одних папирос сколько можно купить...»
(Из письма С. Протопопову).

2 июля 1926 г., Ленинград. 
«А еду я единственно для того, чтобы доставить себе удовольствие послушать симфонию еще один раз. Видите, какой я самомнящий. А ведь честное слово, для меня исполненье, т. е. звучанье в оркестре моей симфонии было такой радостью, которую мне придется пережить очень мало раз...
Любящий всегда и вечно Д. Шостакович».
(Из письма Б. Яворскому).

Николай Малько: 
«...я сейчac начинаю программу новой, никому тут неизвестной Симфонией неизвестного композитора.<...> Огромный ее успех (вторую часть даже повторили) объясняю не тем, что автор – мальчик, а тем, что этот мальчик действительно таит в себе безграничные возможности музыкального творчества, согретые живым темпераментом, бодрым, сильным, щедро веселым духом, утонченным умением пользоваться оркестром от камерной звучности до могучего размаха и теми природными данными, которые называются  талантом».
(Вiстi ВУЦВК, 1926, 4 июля).

6 июля 1926 г., Харьков. 
«Здешний оркестр так изгадил мою симфонию... Хуже представить невозможно...
Во время 1-ой части собаки устроили свой концерт и сопровождали 1-ую часть от начала до конца дружеским веселым лаем... Расстроен я сейчас очень. Такое сейчас у меня чувство, будто бы 10 хулиганов изнасиловали на моих глазах любимую девушку, а я ничего не мог поделать. Слушал, привязанный к дереву, ее стоны, мольбы и крики о помощи и переживал. В жизни, конечно, много скверностей, и изнасилования, и плохие исполнения и т. д.
Малько сделал все, что мог, но один в поле не воин. В конце концов, что значит Малько, когда кроме него орудуют 54 остолопа и фальшивят, врут, мажут, не делают piano и forte и т. п. – неприятно. Очень неприятно. Ну да наплевать. За симфонию мне заплатят авторские, а 12-го числа играю в симфоническом концерте Чайковского. Тоже заплатят. Я еще не особенно привык к музыкальной проституции, но понемногу привыкаю...»
(Из письма неизвестному адресату).


«Этим выступлением молодой музыкант зарекомендовал себя как прекрасный пианист. Поражает не столько сама техника, хотя она и велика, сколько чувство ритма, стиля, темпераментность исполнения. Концерт Чайковского прошел с большим подъемом».
(Вiстi ВУЦВК, 1926, 14 июля).


«Сегодня в Саду Делового клуба состоится Камерный вечер молодого композитора и пианиста-виртуоза Д. Шостаковича...»
(Вiстi ВУЦВК, 1926, 18 июля).

29 июля 1926 г., Анапа. 
«Мне очень не хочется отсюда уезжать. А в Ленинграде я должен быть 15-го августа. Родившиеся в 1906 году должны проходить допризывную подготовку. Это очень неприятно. От всей души ненавижу шагистику. Раз, два, левой – правой. Надеюсь, что мне не придется шагать.<...> Мне очень неприятно, что мы живем в разных городах и беседовать нам приходится на бумаге. Из Харькова я звонил к Вам по телефону (видите!), но не застал никого дома. Мне было это так обидно, что я этого Вам в предыдущем письме не написал. Звонил и в Ленинград. Говорил с мамой. Это замечательное чувство. Находиться так далеко друг от друга и совершенно ясно слышать голос мамы. Мы так привыкли к телефону, что совершенно не замечаем. А какое величайшее изобретенье. Здесь так жарко, что я никак не могу приняться за ф-п концерт. Да вдобавок и инструмента нету. У одних знакомых впрочем есть, но дрянь изрядная. Не пианино, а сковородка какая-то. Писать больше не могу. Умираю и глаза болят от свечки. А Вам при электричестве будет легко писать, поэтому прошу Вас – напишите».
(Из письма Б. Яворскому).

7 августа 1926 г. 
«...прихожу домой и меня спрашивают жильцы, как моя фамилия. Я отвечаю и мне попадают 5 писем, в числе которых оказалось и Ваше. Это первые письма, которые я получил у себя дома. Остальные все приходили к Гливенкам, и они мне передавали. Теперь все они уехали, и я осиротел. Полюбил я их. Очень они славные люди. Торчал у них целыми днями и  чувствовал себя у них, будто я у своих родных людей. А сейчас скучаю без них. Правда, я одиночества не боюсь, но все- таки скучно. Буду я жить в Анапе до 21 числа. 21-го покачу прямо в Ленинград, «благо аспиранты утверждены», и буду ускоренным темпом писать  концерт, кот. здесь у меня застыл на точке замерзанья, да и работать здесь негде. Нигде нету рояля, и я даже забыл, как на нем надо играть».
(Из письма Б. Яворскому).

август 1926 г. 
С. В. Шостакович:
«...позволю себе побеспокоить Вас следующей просьбой. Дело в том, что, уезжая в  Анапу, Митя категорически отказался от пальто, а я по бесхарактерности ему уступила. И теперь невероятно мучаюсь, что с наступившими холодными вечерами после юга он может простудиться. Мне очень совестно, но я хочу горячо просить Вас, если случайно он задержится в Москве (он писал, что будет у Вас) дать ему по вечерам какое-нибудь Ваше пальто старенькое или шарф или просто не пускать его никуда. Здесь мы его встретим, а в вагоне надеюсь он не простудится: у него есть пиджачок и одеяло. Простите ради бога за беспокойство, но я так боюсь, чтобы он не простудился. Он совсем еще не может самостоятельно «без няньки» жить. Особенно ввиду его слабого здоровья.<...> Ждем его с большой радостью и нетерпением; у нас так замирает жизнь, когда он не с нами».
(Из письма С. В. Шостакович, матери композитора, Б. Яворскому).

23 сентября 1926 г., Ленинград. 
«Соната моя очень быстро все время двигалась, но сейчас я уже дня 2 ничего не продолжил. Нужно выйти из тупика. Заинтересовался моей сонатой проф. М. О. Штейнберг. Вызвал меня вчера к себе. Сонату я ему показал. Он предварительно попросив меня не сердиться, сказал, что ему не нравится. Я не рассердился. Тогда он стал разбирать сам сонату и был обрадован и даже удивлен, что я даже сидя в другом углу комнаты замечал ошибки и говорил ему об этом. «Значит, ты слышишь, что написал, а это значит, что музыку ты сочинил, а не выдумывал, но... к сожаленью, мне эта музыка не нравиться». Потом спросил меня о моем летопрепровождениии. Я ему рассказал про Харьков, Анапу и сказал, что, на обратном пути 5 дней прожил в Москве. Он: «Видал кого-нибудь из  московских музыкантов?» Я: «Яворского видел, а больше никого». Он:«Ты был у Яворского?» Я: «Да. Я у него остановился». Он: «Гм. Ты что, раньше что ли был с ним знаком?» Я: «Я уже с ним знаком больше года». Он: «Больше года? Гм. А как же это ты у него остановился?» Я: «Да вот остановился». Он «Отчего же остановился? Я (поняв наконец о чем он говорит): «Характерами сошлись, М. О.» Он: «Характерами? Тэээкс!» Таким образом, поговорили и о Вас. Штейнберга я уважаю. Никого не убил, ничего не украл. Достойно уваженья. На прощанье он дал мне  корректуру своей мистерии «Небо и земля» и попросил поискать в ней ошибок. Я взял. Он предупредил меня, что «эта музыка вне сферы твоего звукосозерцанья»...в воскресенье 26-го, в Капелле исполняется «По прочтеньи псалма» Танеева. Уже запасся билетом. Очень радуюсь по сему случаю».
(Из письма Б. Яворскому).

Осень 1926 г., Ленинград. 
«...чувствую я себя прекрасно, если бы не та черная нить (о которой я Вам говорил), проходящая через все мое существованье. Но если Муза меня будет почаще посещать, то это еще не так будет плохо. Если бы Вы  знали, до какой степени я себя скверно чувствую во времена отсутствия моей Музы. Об этой черной нити у меня будет разговор с Богом (если таковой есть) после моей смерти. Если я буду физичен и он тоже (простите за игорьглебовский слог (Игорь Глебов – псевдоним Б. В. Асафьева, – ред.)), то я ему плюну в бороду!»
(Из письма Б. Яворскому).

27 сентября 1926 г., Ленинград. 
«Совершенно согласен с Вами, что такие вещи, как приближение еще на один год к смерти, праздновать не стоит. Но несмотря на то, 25-е сентября каждого года будет мной так или иначе отмечено, ибо как никак 12-е сентября ст. стиля 1906-го года сыграло некоторую роль в моей жизни, и потому надо его вспоминать. Конечно, свиданье Бриана со Штреземаном есть явленье куда более значительное, чем мое рожденье на свет, но тем не менее и цыпленки тоже хочут жить. 20 лет уж я копчу небо. Все меньше и меньше мне остается времени на это занятие... Только что у меня блеснула мысль в области продолженья сонаты. Сегодня вечером, когда все лягут спать, буду ее развивать. А сейчас не стоит, т. к. примус шумит на кухне, рояль занят Марусиными учениками, и прочие звуки трудового дня. Не могу сказать, чтобы я себя чувствовал хорошо. Какое-то даже нервное заболеванье появилось: пью, например, чай, а рука моя совершенно неожиданно и непроизвольно выливает стакан на скатерть. Таких печальных случаев было 2 дома, 1 в гостях. В день рожденья получил я много подарков. От Малько партитуру 1-го концерта Прокофьева, от Бори (двоюродный брат) английского табаку, от Жени Барышниковой записную книжку и папку «для бумаг». От Жени также был огромный букет цветов. Цветы были получены также от мамы, Маруси и Тамары. От Зои (сестра родная) был получен шарик – знаете, продают на улицах разноцветные шарики. Было необычайно шумно и весело. Сидели до 4-х часов ночи, танцевали, шумели, играли и прочее».
(Из письма Б. Яворскому).

15 октября 1926 г. 
«У меня сейчас есть деньги, и я собираюсь в воскресенье 21-го ноября приехать в Москву с тем, чтобы воскресенье и понедельник посвятить визитам моим друзьям и знакомым, а во вторник сыграть в Музсекторе свою сонату и вечером уехать в Ленинград. К сожалению, на больший срок приехать не могу, т. к. связан службой: преподаю партитурное чтенье по средам и субботам в техникуме. Хочу, если Вас это не стеснит, остановиться у Вас».
(Из письма Б. Яворскому).

21 октября 1926 г., Ленинград. 
«Вчера, в 2 ч 13 мин мной написан последний такт сонаты. Именно написан. Я считаю сочиненье доконченным лишь тогда, когда положу его на бумагу. Сам я доволен. Из солидных музыкантов еще никому не показывал. Завтра в 3 ч иду к Николаеву, в 8 ч – к пианисту Каменскому. Буду показывать. Сегодня в 12 ч ночи условился звонить к Щербачеву. Буду сговаривать с ним относительно смотрин. Сегодня в консерватории встретил несколько своих товарищей. Показывал им. Одобрили.<...> Вчера я получил громадное удовольствие в концерте филармонии. Слушал Бранденбургский концерт Баха, скрипичный концерт его же, скрипичный концерт Кшенека и концерт для оркестра Хиндемита. От всего этого я прямо обалдел. Хиндемит настоящий гений. Его концерт это нечто изумительное. До сих пор в себя не могу придти. Дирижировал Штидри.<...> От вчерашнего концерта у меня до сих пор впечатленье не проходит. Вообще сезон в филармонии исключительно удачный. Один концерт лучше другого. Да и публики масса. Успех большой и вообще на каждом концерте происходит каждый раз великий праздник. Очень, очень я доволен. Штидри – большой молодчина. Дирижирует прекрасно. <...> Кончил вот я сонату и уже начинаю подумывать о фортепьянном концерте. Что-то будет?»
(Из письма Б. Яворскому).

11 декабря 1926 г., Ленинград. 
«Сегодня получил повестку из консерватории, что экзамен для аспирантов по Закону Божьему  (зачеркнуто Д. Ш.) марксистской методологии состоится 21 декабря с. г., отчего я в большом отчаяньи, т. к. почти уверен, что провалюсь... После моего провала меня ожидают 3 несчастья. 1) Позор; 2) Плакали мои аспирантские денежки и 3) Полит-неблагонадежность... Настроение очень плохое...
Вообще жизнь очень скучная, суетливая и бездарная. Хочу сочинять, да нету времени...(sic!)»
(Из письма Б. Яворскому).

20 декабря 1926 г. 
С. В. Шостакович:
«Мне хочется написать Вам несколько слов по поводу возможной поездки Мити в Варшаву для участия в Шопеновском конкурсе. Начну с пламенной благодарности Вам за Ваше горячее к нему участие, за желание помочь выдвинуться, создать карьеру, за Ваше неизменное дружеское к нему расположение. И я уверена, что он своей даровитой головушкой выступлением своим на чужбине не посрамит земли русской. <...> Сам же Митя мечтает страстно поехать, набраться новых впечатлений, но смущается тем, что слишком мало времени для подготовки, а Шопена в репертуаре его не так много. Готовится усиленно. Нечего и говорить, что всяческая его радость является и для меня большим счастьем, и я буду рада, если все устроится так, как он хочет.
Но тут неизбежно возникают всяческие сомнения чисто материнского и хозяйственного соображения. У Митюши нет костюма для эстрады, и мне трудно решиться одеть на него фрак, т. к. в связи с его нездоровьем (туберкулез шейной железы) ему (нашими светилами профессорами-туберкулезниками) категорически запрещены всякие воротнички, даже мягкие...
Сейчас он вообще перегружен всяческой работой, сильно похудел, побледнел и плохо спит, нервы у него тоже сейчас как-то издерганы. Удобно ли будет выступать ему в блузе, не будет ли он этим шокировать нашу СССР. Затем еще один больной и жуткий вопрос: влияние многих его товарищей, убивших в нем доверие ко мне и моему авторитету... Простите, что я пишу Вам об этом... Но Вы не поверите, как трудно без отца руководить взрослым юношей, даже таким прелестным и безукоризненным, как мой Митюша. И как разрывается мое сердце от волнений и тревог за его слабое здоровье. Поэтому я так цепляюсь за Ваш дружеский авторитет. Ведь кроме меня некому о нем подумать, и, конечно, только исключительно мне он так безгранично дорог».
(Из письма С. В. Шостакович к Б. Яворскому).

24 декабря 1926 г., Ленинград. 
«Сейчас я только что вернулся домой после экзамена по «марксистской методологии».
<...> Стали спрашивать Шмидта. Ему  задали вопрос: «В чем разница с социологической и экономической точек зрения между творчеством Шопена и Листа?» Шмидт начал отвечать. «Шопен был лирик. Творчество его выражало уныние». Как это он сказал, мы с Каменским покатились с хохоту. Хохотали до истерики и долго не могли придти в себя. Комиссия сочла этот хохот за неуважение к себе... Затем некий элегантный марксист спросил меня: «Вы читали книжку Плеханова об искусстве?»–«Нет».–«Вы читали книгу Луначарского о музыке?»–«Нет».–«Вы читали..?»–«Нет – нет». В таком случае мы Вас и спрашивать не будем. Затем этот элегантный марксист сказал обращаясь к комиссии: «Ведь если я задам ему вопрос о социологической причине темперированного строя Баха и тембровых нагромождений Скрябина, то ведь он не ответит». «Факт, что не ответит»,– сказала комиссия...
В Варшаву я обязательно хочу ехать. Я очень устал».
(Из письма Б. Яворскому).



 
 
 

 
 
 
  








  








1906-1915
1916-1918
1919
1920-1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
РУС
ENG