Документальная хроника
Сочинения
Фотоальбом
Дискография
Шостакович сегодня
Об авторах
Информационные ресурсы




1927

Участие в Первом Международном конкурсе пианистов им. Шопена в Варшаве (почетный диплом). Гастроли в Польше и Германии.

Премьера «Афоризмов» (ор.13). Партия ф/п – автор.

5 ноября – премьера Второй симфонии «Посвящение Октябрю» (ор.14).

Премьера Первой симфонии (ор.10) в Берлине.

24 января 1927 г., Варшава. 
«Дорогая моя мамочка... Варшава – великолепный город».
(Из письма матери, С. В. Шостакович).

8 февраля 1927 г., Берлин. 
«Берлин – это волшебный город. Я ничего себе подобного не мог представить... Я весел и доволен и никаких неудач не знаю».
(Из письма матери, С. В. Шостакович).

9–10 марта 1927 г. 
«Сегодня мама упрекала меня в хамстве и нежизнерадостности... Меня и самого это смущает... Но в конце концов это не так важно по сравнению с вечностью. Но скверно то, что я очень одинок...»
(Из письма Б. Яворскому).


«В январе 1927 года я по командировке Наркомпроса ездил в Варшаву на Шопеновский конкурс. Кроме Варшавы, я был еще в Берлине. Поездка была неудачной, ибо с первого дня по приезде в Варшаву заболел аппендицитом, и боли у меня были все время до операции, которая была только в конце апреля в Ленинграде».
(Д. Шостакович. Думы о пройденном пути, с.12).

24 января 1927 г., Варшава. 
«О конкурсе напишу подробно, когда все кончится. Боюсь я здорово, но философствую. Жюри исключительно польское. В конкурсе принимают участие 17 поляков и человек 14 иностранцев. Многие не приехали, многие струсили.
Варшава – великолепный город. Когда отыграю, то посвящу денек специально на смотрение достопримечательностей. Жизнь здесь дешевая и, конечно, денег хватит и на Вену, и на Берлин, куда мы с Обориным весьма собираемся поехать.
Отношение к нам со стороны посольства великолепное... Заниматься мы ходим к послу. У него прекрасный Бехштейн, и сам он очень хорошо к нам относится и предлагает играть с 10 до 10. Само путешествие было великолепным. Ехали мы до Столбцов в международном вагоне. Ты себе не можешь представить, до чего это удобно. Мы великолепно спали, а главное, там можно мыться горячей, холодной и теплой водой. Все чисто, и все с большим комфортом. На вокзале нас встретили представители Полпредства, на автомобиле доставили до гостиницы. Занимаем мы вчетвером два номера. В одном живем мы с Обориным, в другом – Брюшков и Гинзбург. Номера очень хорошие. Обеды, завтраки, чай, кафе и прочие удобства. Одна только неприятность. Папиросы здесь значительно хуже, чем в России. Остальное все хорошо. В посольстве я себя чувствую, как на Родине. Люди все славные. Для концерта мне достали за счет посольства смокинг с мягкой рубашкой и таким же воротничком.
Пока что я в себе уверен. Московский успех меня очень подбодрил. Но, конечно, все может быть, и советую тебе совершенно не огорчаться какой бы то ни было неудачей».
(Из письма С. В. Шостакович, матери композитора).

27 января 1927 г., Варшава. 
«Только сейчас, когда все более или менее кончено, пишу Вам. <...>Прежде всего сообщаю, что доехали мы благополучно. Кое-как успев переодеться, побежали в Шопеновскую школу и стали тянуть жребий. <...> Во время всей этой процедуры у меня побаливал живот. Затем мы побывали в Полпредстве и вернулись домой. Утром я просыпаюсь с большой болью в животе. Но несмотря на это, пошел на открытие конкурса. Во время чьей-то зажигательной речи боли до такой степени усилились, что я побежал домой, разделся и лег. Боли – crescendo. Попутно я вспомнил о моих дорогих товарищах конкурсантах и обиделся на них за то, что никого из них нету при мне. Гинзбург видел, что я ушел, и слышал, как я жаловался на боли. Часа 2 я пролежал и стал одеваться с твердым намерением послать за касторкой. Никому из моих дорогих товарищей в голову не пришло справиться, что со мной, а Попов прибежал. Я ему этого никогда не забуду. Он спросил, что со мною, и узнав, что я хочу принимать касторку, сказал, что этого делать нельзя и надо показаться доктору. Привел он меня в Полпредство, в квартиру тов. Кениг, председателя Месткома. Я страдаю невероятно. Меня Кениги (с женой) сейчас же уложили в постель и послали за доктором. Приходит доктор, щупает живот, смотрит язык, считает пульс, мерит температуру и объявляет: «Аппендицит! Так-с». Он (доктор) уходит, попутно прописав порошки. А живот все же здорово болит. Через полчаса приносят порошки, и через 3 мин после приема меня вырывает. Тов. Кениг говорит, что это хорошо, и сейчас же полегчает. Дал выпить воды, и опять рвота. Рвало меня раз 6–7. Но легче не делалось. Чем дальше, тем хуже. Наконец, приходит доктор вторично. Он возмущен, что я на предмет рвоты выскакиваю из постели и бегу в уборную. В результате я раздеваюсь совсем и ложусь. Перед этим я снял только пиджак и сапоги. Жена Кенига приносит таз. Вдруг я начинаю плакать. Плачу-плачу без конца. Все меня успокаивают и т. д. Попов мне ставит на живот компресс, и я малость успокаиваюсь. Я это происшествие до сих пор не могу вспоминать без величайшего умиления. До чего трогательно ко мне отнеслись! Затем меня приходят навещать мои дорогие товарищи. Как они пришли, я опять в рев. Потом настала ночь. Я спал недурно, и к утру почувствовал себя сносно. Пришел доктор и приказал лежать весь день. Я же – пролежав до 5 – встал. <...> Теперь о дорогих товарищах. Оборина я не слыхал, но по рассказам знакомых из Полпредства он играл блестяще и «срывал аплодисменты». Брюшкова я слыхал. Он играл также, как в Москве, только b-moll-ную прелюдию сыграл точно – без лжи. Гинзбург играл лучше, чем в Москве. И Брюшков, и Гинзбург срывали аплодисменты. Кстати о публике. Она хлопает между каждой вещью, но вызывает не больше одного раза. Мне тоже здорово хлопали. Особенно жирно после cis-moll-ного этюда. <...> Мне кажется, что мне удалось произвести этим этюдом должное впечатление. После cis-moll-ного я встал и раскланивался дважды. После баллады здорово хлопали. Один раз вызвали и успокоились. В артистической все одобряли, но я живо удрал. Все конкурсанты были приглашены «провести вечер» к князю Четвертинскому. Пришли. Тоска смертная. Впрочем, мои дорогие товарищи чувствовали себя в своей тарелке и беседовали с почитателями искусства. Я же пыхтел, пыхтел, не выдержал этой величайшей пошлости, целованья рук, шарканья ног, лакеев во фраках, ужин а-ля фуршет, т. е. стоя около стола, – не выдержал и ушел. Сейчас сижу в гостинице, в своем номере, философствую на тему о недопущеньи в число 8 (или 6) избранных играть концерты. Конкурс кончается завтра. Завтра жюри (только поляки – не международное) выберет из всех 8 или 6 штук и в субботу и в воскресенье будут играться концерты с оркестром. Затем из 8 (или 6 – точно не знаю), трое будут премированы. Собой я доволен. Я играл, забыв про все на свете, как говориться, со вдохновеньем. Завтра я узнаю, попал ли я в число 8. Если нет, то в воскресенье уеду в СССР. Денег на Берлин и Вену не хватит, да и настроение испортится вконец. Отпуск у меня в техникуме до 15-го февраля. Следовательно, смогу отдохнуть и приняться с удвоенными силами и т. д. Ради Бога, никому не говорите о том, что у меня аппендицит, а то дойдет до мамы и она с ума сойдет от волнения. Преподнесу ей эту неприятную новость по возвращении домой».
(Из письма Б. Яворскому).

1 февраля 1927 г., Варшава. 
«Дорогая моя мамочка. Вот конкурс и кончился. Результаты: – 1-я премия – Оборину, 2-я – Шпинальскому, 3-я – Эткиной, 4-я – Гинзбургу. Я очутился за бортом. Нисколько не огорчен, так как дело все же сделано. Программу я играл удачно и имел большой успех. Был назначен в число 8 человек для игры концерта с оркестром. Концерт я играл исключительно удачно и имел самый большой успех из 8 человек. Успех был даже больше московского. <...> Все говорили, что на первую премию есть два кандидата: Оборин и я. Кроме того, о советских пианистах говорили и писали, что они идут лучше всех. И уж если кому и отдать все четыре премии, так это нам... Жюри с «болью в сердце» решило отдать первую премию русскому, и таковую присудили Леве. Распределение других премий вызвало недоумение публики. Я же получил почетный диплом. Малишевский, который читал перечень наград, забыл прочитать мою фамилию. В публике послышались голоса: «Шостакович! Шостакович...» Тогда Малишевский прочитывает мою фамилию, и публика закатывает мне овацию довольно демонстративную. Ты не огорчайся. Сейчас сидит антрепренер, который ведет разговоры о концертах. Уеду я в Берлин на той неделе...»
(Из письма С. В. Шостакович, матери композитора).

8 февраля 1927 г., Берлин. 
«Моя милая мамочка. На расстоянии  чувствую, как ты болеешь душой за своего незадачливого сына. И, главное, чувствую, что совершенно напрасно... Берлин – это волшебный город. Я ничего себе подобного не мог представить. <...> Хотелось бы еще съездить в Вену. <...> Из Варшавы я вывез: 1. огромный успех у публики. 2. гору всякого рода рецензий.
Главное, прошу вас всех не огорчаться. Я весел и доволен и никаких неудач не знаю».
(Из письма С. В. Шостакович, матери композитора).

20 февраля 1927 г. 
«Поживаю я сейчас не слишком хорошо, не слишком худо. В сочинении у меня происходят следующие вещи. По приезде из Москвы я залпом сочинил 4 пьесы из сонаты и стал размышлять о музыке к 10-летию революции. Думал-думал и получил стихи Безыменского, которые меня очень расстроили. Очень плохие стихи. Я даже сочинять начал. Что получится, сам еще не знаю, т. к. сыграть сочиненное никак не могу.<...>
Маму мою сократили, не сказав, и теперь наш бюджет несколько снизился. Мама в большом отчаянии, что ее сократили. Я нисколько не огорчен. Проживем и так. Я сейчас зарабатываю 220 руб. Авось хватит. А там увидим».
(Из письма Б. Яворскому).

6 марта 1927 г., Ленинград. 
«Я очень одинок. Мама моя объясняет это «хамством» моей натуры, т. е. хамство заключается в слишком большой откровенности в суждениях в кругу близких людей. Напр., недавно ко мне зашел один мой товарищ. Зашел разговор о том, о сем. Было сказано слово «Асафьев». Я тогда сказал, что Асафьев – это самый большой пошляк, каких я знаю. Мама почему-то ужасно обиделась за Асафьева, и мне попало. Впрочем, я узнал, за что попало. В мое отсутствие маме показывали какой-то немецкий журнал, в кот. была статья, подписанная Игорем Глебовым (Игорь Глебов – псевдоним Б. В. Асафьева, – ред.), и где в лестных выражениях упоминалась моя фамилия. Материнское сердце такое, что всякое «вниманье», оказанное сыну, ценится. <...>
Слушал я вчера «Китеж» под упр. Коутса. В некоторых местах партии Февроньи у меня чуть-чуть не катились слезы. А действие, в котором град Китеж закутывается туманом, до сих пор заставляет мурашек бегать по моей спине. <...>
P.S. Если бы была возможность не раньше 6-го апреля дать в Москве clavirabend, то я готов. Программа такая.
I отделение.
Бетховен. Соната ор. 57 (appassionata).
Шостакович. Соната.
Прокофьев. Соната № 3.
II отделенье.
Лист. Соната после чтенья Данте.
Funeraill, Ghnokenreigen, Walgesraushen, Канцона, Песня гондольера, Тарантелла.
Напишите; и если есть надежда устроить этот clavirabend, то я буду к нему серьезно готовиться».
(Из письма Б. Яворскому).

27 апреля 1927 г. 
М. Д. Шостакович:
«...пишу Вам по Митиному поручению, который лежит сейчас в больнице – ему третьего дня сделали операцию аппендицита, и сам он пока еще не может писать Вам. Так мы переволновались за него, с ним сделался ужасный припадок в ночь с субботы на воскресенье и в воскресенье же вечером его оперировали. Мы все только удивляемся, как он мог после такого припадка играть – с ним ведь в Варшаве был такой же приступ.
Пока болезнь идет нормально. Надеемся, что все обойдется. Лежит он в отдельной палате, и неотлучно при нем находится и мама...»
(Из письма М. Д. Шостакович, сестры композитора, Б. Яворскому).

6 мая 1927 г., Ленинград. 
«Предпочитаю потерять аппендикс, но не вопить от боли во время припадков и рвать в теченьи ночи 22 раза, что со мной случилось в ночь с субботы на «светлое» (если не ошибаюсь) воскресенье. Хотя Скрябин и говорил, что в боли можно найти наслаждение, но эта мазохическая теория не находит отклика в моей душе. Я пробовал «наслаждаться» болью в ту самую ночь, но «наслажденья» не получилось, а получилось страданье. Можно еще в страданьи поискать наслажденье, но это по-моему так же трудно, как отыскать иголку в стогу сена. Я не люблю браться за заведомо безнадежные вещи. <...>
Сюиту я свою окончил и назвал (чтя Ваши слова) «Афоризмами». Сочинил я всего 12. 2 из них выбросил в помойку. Осталось 10. 1) Речитатив; 2) Серенада; 3) Ноктюрн; 4) Элегия; 5) Похоронный марш; 6) Этюд; 7) Пляска смерти; 8) Канон; 9) Легенда; 10) Колыбельная песня. 19-го, если буду в силах, сыграю афоризмы в концерте ассоциации современной музыки. Когда судьба устроит нашу встречу, сыграю Вам. А сейчас я чувствую себя очень плохо и мечтаю умереть до 1-го августа (срок представления моего патриотического сочинения). И не спрашивайте, как продвигается это сочиненье.
Пока я был здоров, я каждый день занимался пианизмом. Хотел так позаняться до осени, а там посмотреть и, если увижу, что лучше играть не стал, то бросить это дело. А быть пианистом хуже Шпинальского, Эткиной, Гинзбурга и Брюшкова (общее мненье, что я их хуже) не стоит. Затем во мне прочно свивает себе гнездо ненависть. Особенно я сильно почувствовал это, когда стал просыпаться после наркоза. Я чуть не лопнул от ненависти. Благодаря наркозу воля была ослаблена, и я не мог сдержать этого сильного порыва. Я орал на всю больницу, бил сестер милосердия, «выражался» последними словами до тех пор, пока не уснул от морфия, кот. мне впрыснули. В то же время жалел маму (мамочка! Ведь я сейчас умру; как-то ты без меня останешься, бедная мамочка) вспоминал Валерьяна Михайловича и просил привести милиционера, чтобы он смилостивился и пристрелил меня. Милиционера не позвали. Я не умер и сейчас наслаждаюсь жизнью. Скука невыносимая».
(Из письма Б. Яворскому).

12 мая 1927 г., Ленинград. 
«Дикая идея вчера вечером мне пришла в голову, Дело в том, что я 1-го августа получу за патриотическую музыку 500 руб. Кроме того, я вчера много читал Мопассана. И решил с этими 500 рублями ехать в Париж. Решил во чтобы то ни стало.
19-го числа буду играть в концерте ассоциации свои Афоризмы. Каждый день выхожу до угла и покупаю газеты. Каждый день пишу 4 страницы партитуры патриотической музыки и ощущаю зуд: "В Париж, в Париж!"».
(Из письма Б. Яворскому).

6 июня 1927 г., Ленинград. 
«...когда мы с Вами говорили о моем сочинении к 10-летию Октябрьской революции Вы высказали одно хорошее предположение, насчет того, что хорошо  было бы ввести в него гудки. Меня эта Ваша мысль чрезвычайно увлекла, и вот я сейчас дошел до того места, где мне желательно было бы пустить гудок. Я специально ездил на завод и прислушался, какова тесситура гудков... Звучат гудки довольно низко.
<...> В случае их неимения они будут заменены инструментами, играющими в оркестре.
Сейчас подошел к самому трудному месту. Вступает хор. А если вы помните стихи Безыменского, то они очень не напевные».
(Из письма Л. Шульгину).

12 июня 1927 г., Ленинград. 
«...я думаю кончить теперь очень скоро и кончил бы еще скорее, если бы не стихи, которыми я должен по милости Безыменского и Музсектора вдохновляться. Сочиненье сие с хором. Пользуюсь случаем и приведу Вам эти стихи.
Мы шли, мы просили работы и хлеба.
Сердца были сжаты тисками тоски.
Заводские трубы тянули к небу,
Как руки бессильные сжать кулаки...
Октябрь! – это солнца желанного вестник.
Октябрь! – это воля восставших веков.Октябрь! – это труд, это радость и песня.
Октябрь – это счастье полей и цветов.
Вот знамя, вот имя живых поколений:
Октябрь,
Коммуна
И Ленин.


Voila. Сейчас я дошел до слов (не включительно) «О, Ленин!» Хор сочиняю с большим трудом. Слова!!! Но зато перед хором сочинил удачное место, неофициальное заглавие которого «смерть младенца». <...>
Чувствую я себя не совсем хорошо. Очень устал от напряженной работы и чувствую, что отдохну нескоро только гнетет меня мысль об опере. Как только кончу симфоническую поэму, принимаюсь за оперу. Сюжетом послужит повесть Гоголя «Нос». Либретто буду делать я сам. В затруднительных случаях буду советоваться с Радловым. Уже почти сочинил увертюру. Очень хочу съездить в Париж, но боюсь, что из этого ничего не выйдет».
(Из письма Б. Яворскому).

2 июля 1927 г. 
«Умоляю Вас на меня не сердиться и не думать, что я не возвращаю долгов. Вы меня простите, что я Вам нынче не выслал деньги. Дело в том, что у сестры прекратилась служба, следовательно, сейчас весь доход – это мой заработок. Я Вам пошлю тогда, когда Музсектор выплатит мне мой гонорар. Прошу Вас – не сердитесь».
(Из письма С. Протопову).


«Наконец, в 1927 году я с ним встретился в гостях у одного ленинградского музыканта. <...> Я был совершенно поражен тем, что И. И. Соллертинский оказался необыкновенно веселым, простым, блестяще остроумным и совершенно «земным» человеком. И я лишний раз убедился в том, что настоящий большой человек всегда прост, всегда скромен и всегда крепко, уверенно стоит ногами на земле. Гостеприимный хозяин не скоро отпустил гостей, и мы с Иваном Ивановичем шли домой пешком. В Ленинграде мы жили близко друг от друга. Нам было по пути. Долгий путь показался совсем коротким, так как идти было с Иваном Ивановичем легко и незаметно: столь интересно он говорил о самых разнообразных явлениях жизни и искусства».
(Д. Д. Шостакович, Воспоминания об И. И. Соллертинском).

30 сентября 1927 г., Ленинград. 
«В Ленинград приехал Коутс. Значит, буду слушать «Китеж» в прекрасном исполнении. Затем еще одно происшествие, но пусть оно останется между нами. Некая девица с очень громкой фамилией желает выйти за меня замуж, но учтя всякие трудности, вытекающие из этого шага (подыскивание комнаты, покупка примуса и пр.) предложила мне стать ее неофициальным мужем. Как говорится, гони природу в дверь – она влетит в окно. Много размышляю по поводу того, как бы отделаться, и не знаю, что придумать. Может, Вы что-нибудь посоветуете? А? Если совет будет дельный, то приму его к сведенью и исполненью. Жуть, жуть. Несчастный я человек. Мало того, что не получил премии; пришлось думать о приискании средств для покупки примуса; мало того, что примус решено не покупать – неофициальным мужем придется стать, да еще статью вдобавок написал. Ужас, ужас».
(Из письма Б. Яворскому).

20 октября 1927 г., Ленинград. 
«Наверное, Вы побывали во многих интересных местах, много видели интересного и хорошего и провели хорошо время. Радуюсь за Вас и завидую. Моя мечта – это много и интересно путешествовать, да крылья связаны.
Я полтора месяца провел за городом, в Детском селе. Далеко никуда не уехал и не очень жалею. В Детском селе я чудно провел время. Отдохнул и поправился.
До 1-го августа я сидел в городе. Выполнял долг перед революцией и Музсектором. Очень устал и был счастлив, когда кончил. В конце августа я был в Москве; отвозил долг. Был 2 дня. Заходил к Вам и тогда узнал, что Вы в отъезде. Виделся с Обориным, Шебалиным, и Квадри. Все они тогда были коричневые. Теперь, вероятно, загар смылся. Сейчас возобновил сочинение «Носа». И в Детском селе совсем не сочинял. А теперь почти кончил 1-й акт. Еще не весь синструментован. 6-го октября моя октябрьская пьеса будет исполняться в Филармонии».
(Из письма Б. Яворскому).

конец 1927 г. 
«Гонорар мой за концерт я должен отдать семье. К сожаленью, половину моего гонорара я уже получил и истратил. Остается лишь вторая половина, и хорошо бы в счет моей зарплаты получить аванс на житие в Москве. Это первое.
Второе. Какой будет иметь размер моя зарплата? Вы обещали сделать все от Вас зависящее, дабы зарплата была большой. Задешево я, пожалуй, не продам своей свободы. Вы не обижайтесь, что я так пишу. Работать у Вас в театре мне будет страшно интересно, и работа будет, судя по Вашим словам, немаленькая и в течении 2-х месяцев постоянная...»
(Из письма В. Мейерхольду).

 



 
 

 
 
 
 
   
 







1906-1915
1916-1918
1919
1920-1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
РУС
ENG