Документальная хроника
Сочинения
Фотоальбом
Дискография
Шостакович сегодня
Об авторах
Информационные ресурсы




1962

Избран депутатом Верховного Совета СССР.

Участие в Эдинбургском фестивале, посвященном Шостаковичу.

12 ноября – дирижерский дебют Д.Шостаковича – Первый концерт для виолончели с оркестром (ор.107) и Праздничная увертюра (ор.96).

18 декабря – премьера Тринадцатой симфонии (ор.113).

Женитьба на Ирине Антоновне Супинской.

Июнь 1962 г.
«В моей жизни произошло событие чрезвычайной важности – я женился. Мою жену зовут Ирина Антонова. У нее имеется лишь один небольшой недостаток: ей двадцать семь лет. В остальном она очень хорошая, умная, веселая, простая, симпатичная. Носит очки, буквы «л» и «р» не выговаривает.<...> В этом отношении жизнь меня побаловала».
(Из письма В. Шебалину).
 
28 февраля 1962 г.
«Я не гений. И когда меня так называют я очень смущаюсь. Вообще такого рода определения как «гений», «бездарность» и т. п. мало что говорят.
Я знаю, что известные преувеличения моих «достижений» зависят главным образом от той рекламы, которую мне сделал генералиссимус.
Я знаю, что еще и при своей жизни я встану на свое место. Таково мое абсолютно честное убеждение.
Несколько смягчает мучения совести моя музыка, но ведь язык музыки мало понятен».
(Из письма Г. Серебряковой).

24 марта 1962 г.
«Образ жизни я веду сейчас такой: с 10 до 16.30 заседаю на съезде композиторов. Затем еду домой и из дома еду на концерт. Концерты проходят каждый день и посещать их необходимо. Возвращаюсь всегда усталый и на другой день то же самое. Так будет продолжаться до 31 марта. 1 апреля открывается конкурс имени Чайковского. 2 апреля продолжит работу комитет по Ленинским премиям».
(Из письма Г. Серебряковой).
 
10 апреля 1962 г., Москва.
«Я сейчас переезжаю на новую квартиру. Вот новый адрес: Москва К-9, ул. Неждановой, д. 8/10, кв. 23. Тел. 2-29-95-29. <...> Переезжать ужасно грустно. Много связано с ныне покидаемой квартирой».
(Из письма Г. Серебряковой).

24 июня 1962 г., Москва.
«Сейчас я нахожусь в больнице. Еще раз делают попытку вылечить мне руку. Пребывание в больнице меня не веселит. Особенно во время медового месяца. Мою жену зовут Ирина Антоновна. Знаю я ее больше двух лет. У нее есть лишь одно отрицательное качество: ей 27 лет. Во всем остальном она очень хороша. Она умная, веселая, простая и симпатичная. Она меня навещает каждый день и это меня радует. Ко мне она относится очень хорошо. Думается, что мы с ней будем жить хорошо. Пользуясь свободным временем – творю. Пишу сейчас еще одно произведение на слова Евтушенко. Называется оно «Юмор». Будет ли это 2-я часть симфонии или еще одна симфоническая поэма, сказать трудно.
(Из письма И. Гликману).
 
1 июля 1962 г., Москва.
«Находясь в больнице, начал сочинять 13-ю симфонию. Вернее, это пожалуй, будет вокально-симфоническая сюита из пяти частей. Исполнители – бас-солист и басовый хор, ну и симфонический оркестр. Я использовал для этого сочинения слова поэта Евгения Евтушенко. При ближайшем знакомстве с этим поэтом мне стало ясно, что это большой и, главное, мыслящий талант. Я с ним познакомился. Он мне очень понравился. Ему 29 лет (sic!). Это очень приятно, что у нас появляются такие молодые люди.
Симфония состоит из пяти частей. <...> Первые три части полностью готовы».
(Из письма неизвестному адресату).

2 июля 1962 г., Москва.
«Ирина очень смущается, встречаясь с моими друзьями. Она очень молода и скромна. Она служит лит. редактором в издательстве «Советский композитор». С 9 до 17 она сидит на службе. Она близорука. «Р» и «л» не выговаривает. Отец ее поляк, мать еврейка. В живых их нет. Отец пострадал от культа личности и нарушения революционной законности. Мать умерла. 
Воспитывала ее тетка со стороны матери, которая и приглашает нас к себе под Рязань. Как называется, это место под Рязанью, я забыл. Родом она из Ленинграда. Вот краткие о ней сведения. Была она и в дет. доме и в спец. дет. доме. В общем, девушка с прошлым».
(Из письма И. Гликману).

Август 1962 г.
«Шлю привет из Эдинбурга... Тринадцатая симфония все время владеет мной. Жду с нетерпением того момента, когда я опять смогу подержать в руках партитуру, поиграть ее, попереживать... Она сидит у меня в голове без перерыва. Я все время о ней думаю...»
(Из письма неизвестному адресату).

Ирина Шостакович, жена композитора:
– Ирина Антоновна, как Вы познакомились с Дмитрием Дмитриевичем?
– Мы познакомились с Дмитрием Дмитриевичем задолго до того, как стали жить вместе – за пять, шесть лет. Наше знакомство было связано с моей работой в качестве литературного редактора либретто оперетты «Москва. Черемушки». 
Либреттисты сделали кое-какие поправки, которые надо было с автором музыки согласовать. И вот в какой-то весенний день я с тяжелой папкой отправилась к Дмитрию Дмитриевичу. Он очень быстро все посмотрел и сказал, что все хорошо. На этом наше знакомство можно считать состоявшимся. А потом в течение многих лет мы виделись и больше и лучше узнавали друг друга. Помню такой эпизод: я хотела послушать миниатюры Кара Караева к фильму «Дон-Кихот». И так получилось, что Дмитрий Дмитриевич повел меня на этот концерт, сидел со мной во время концерта и проводил домой. Это был первый шаг, выражавший не то воспитанность, не то симпатию.
– Какое впечатление он произвел на Вас, когда Вы первый раз встретились?
– Какое-то чувство облегчения я всегда испытывала в его обществе. Вот было тяжело и вдруг это исчезло.
– Какой Дмитрий Дмитриевич был в быту?
– Он был легкий человек, в быту непритязательный. У него были обязательные установки – он требовал, чтобы рубашки были чистые, стулья целые, чтобы не было перегоревших лампочек и сломанных кранов. А в остальном требования его далеко не шли. Он придерживался довольно строгого распорядка дня – завтрак в 9 часов, обед в 2 часа, ужин в 7 часов, но если концерт, то после концерта. И очень был организованным человеком, много успевавшим, просто поразительно много успевавшим. Он быстро все делал. Если он начинал что-то делать, то он это делал быстро.
– Какие премьеры Вам наиболее запомнились?
– Меня поразила первая премьера, на которой я была, – это премьера Тринадцатой симфонии. Поразила тем, что мне казалось, что вот композитор закончил сочинение и дальше начинается сплошное удовольствие, начинаются репетиции, премьеры, интервью, успех, поздравления и так далее. Оказалось, что все это не так, это была очень тяжелая и нервная премьера.
Накануне премьеры была знаменитая встреча Хрущева с интеллигенцией после посещения выставки в Манеже. И Дмитрий Дмитриевич пришел домой с этой встречи очень взволнованный, очень поздно. А на следующее утро, когда должна была быть генеральная репетиция, то певца, который должен был петь сольную партию, заняли вдруг в Большом театре. Пришел хор и оркестр, а солиста нет – поехали за другим исполнителем, которого на всякий случай дала филармония. Его два часа ждали, и он приехал и спел, но на репетиции были люди из отдела ЦК и в антракте сказали, что Дмитрия Дмитриевича приглашают в ЦК. И хотя там сказали, что премьера будет, но Дмитрий Дмитриевич очень перенервничал. И странное дело, когда следующее исполнение было в Минске,– там тоже накануне прошло аналогичное белорусское совещание, тот же ажиотаж, – очень нервно это все было. Вызывали в ЦК Евтушенко и настаивали на том, чтоб он переделал текст, иначе эта симфония света не увидит. И он переделал – так и исполнялось. Но в рукописи Дмитрий Дмитриевич не исправил текст.
А предыстория этой премьеры такая: Дмитрий Дмитриевич сначала предложил это исполнение Е. Мравинскому, который не сказал ни да, ни нет и уехал на гастроли, и стало ясно, что он не будет играть. А партию солиста предложили спеть Гмыре, который с большим сомнением взял эти ноты и пошел посоветоваться в ЦК Украины, где ему сказали, что он, конечно, может петь, 
но на Украине эта симфония не будет исполняться. Потом это было предложено Ведерникову, который тоже отказался, – в общем, это очень нервная история.
– А как у Дмитрия Дмитриевича складывались взаимоотношения с властью?
– Дмитрий Дмитриевич, конечно, понимал, что персонально те люди, которые давали указания, лично к нему ничего не имеют, что это не их злая воля, а что это установки, которые они в силу своего служебного положения в жизнь проводят, и не всегда это им приятно. Но в последние годы Дмитрий Дмитриевич был очень признанный композитор, его музыка звучала во всем мире – это делало его позицию, его слово очень авторитетным и с этим приходилось считаться».
(Из интервью, взятого О. Дворниченко).

Евгений Евтушенко:
«Однажды мне позвонил Дмитрий Дмитриевич Шостакович и спросил у меня, относительно молодого, по сравнению с ним, человека, разрешения написать музыку на мои стихи. Вот в этом тоже был весь Дмитрий Дмитриевич. Он человек был необычайно, подчеркнуто, трогательно вежливый. Меня поразило, что Шостакович у меня спрашивает разрешение написать на мои стихи.
Его бесконечная внимательность к людям. Он не только мне, например, посылал всегда поздравительные письма и открытки к моему дню рождения или сам звонил, но даже моей маме и моей жене. И даже узнав, что у меня появился маленький мальчик, даже он его тоже поздравлял с днем рождения. Это была не случайность. Это была его манера поведения. Не показной ложный демократизм, а именно свечение души, исходящее от великого человека.
Вообще, когда-то англичанин Соммерсет Моэм сказал, что гений – это нормальный человек. Все остальные – это отклонение от нормы. <...> Я тоже думаю, что гений это, наверное, и есть нормальный человек в идеале.
Дмитрий Дмитриевич был человеком нервным. И иногда даже было трудновато с ним разговаривать. Казалось, что его внимание рассеяно, что говоря с вами, он смотрит сквозь вас. Но это только казалось. Нервность и напряженность Шостаковича объяснялась тем, что в нем постоянно жило творческое начало. Но это не означало невнимания к собеседнику. Он вас слушал, и слушал очень внимательно. Не пропуская ни одного слова. Но в то же время в нем постоянно рождались новые музыкальные образы.
Он был нервным, может быть, и потому, что необычайно остро чувствовал боль других людей.
Хотя Дмитрий Дмитриевич тяжело болел, он почти никогда не жаловался. Но когда он узнавал, что кого-то зря обидели, что кому- то трудно, это причиняло ему гораздо большие страдания, чем страдания собственные.
Человеком он был скромным. Но это не была та скромность, то самоуничижение, которые паче гордости. Цену он себе, конечно, знал. Но никак не мог привыкнуть к своей славе. И когда он появлялся, допустим, на сцене, когда кланялся, это ему доставляло мучения. Это было всегда неловко. Причем это была неловкость не показная, не хитро организованная, как с некоторыми людьми бывает.
Я как-то написал про него такие восемь строк: «Но возвратимся к опере. На сцене худой очкастый человек. Не бог, неловкость в пальцах в судорожной сцепке. И в галстуке, торчащем как-то в бок. Неловко смотрит он, дыша неровно. И кланяется, тоже так неловко. Не научился. Этим победил».
Когда я прочитал Дмитрию Дмитриевичу эти стихи, он засмущался и потом так немножко задергался, как это с ним часто бывало, и сказал: «Ну какой же я худой? Хорошо бы. Давайте-ка, исправьте-ка это».
Что еще характерно для Шостаковича? Вот при всей его скромности, он был человек гордый. Он мне рассказывал смешной случай, происшедший в его ранней молодости.
В 20-х годах Дмитрий Дмитриевич работал с одним очень известным, знаменитым, очень хорошим поэтом. И когда его познакомили с этим поэтом, тот был в состоянии раздражения на режиссера или на кого-то еще... Знакомясь с Шостаковичем, он просто, может быть, из-за какой-то рисовки, свойственной поэтам, протянул Шостаковичу два пальца. И Дмитрий Дмитриевич, хотя он был совсем юный, нашелся. Он протянул ему в ответ один палец. Он сказал: «Я стиснул зубы, но подал ему один палец, хотя очень его любил и плакать мне хотелось».
Этот поэт посмотрел на него внимательно и сказал: «О, молодой человек, вы, кажется, далеко пойдете». И подал ему уже полную ладонь. То есть, как говорится, коса нашла на камень.
Да, Дмитрий Дмитриевич был горд. Но гордость свою он нес и воспитывал в себе не как средство возвыситься над другими людьми».
(Из интервью, взятого О. Дворниченко).

28 июля 1962 г.
М. Юдина:
«Было у нас великое событие – 13-я симфония Д. Д. Шостаковича... Рассказать это немыслимо... Это про нас и для нас, но и для всех и для Вечности... Я была поистине счастлива и в слезах поднялась к нему и поцеловала ему руку, он ее отнял, мы поцеловались, как встарь... В общем – если угодно – эта симфония может быть и не для нас, людей, это про нас, от нас; это коленопреклоненная Молитва к Божьей Матери Всех Скорбящих Радость. Вероятно, он-то об этом и не помышлял, но не в этом суть. Он это сказал – за всех».
(Из письма).

 







1906-1915
1916-1918
1919
1920-1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
РУС
ENG